Именно двадцать семь лет назад, в 1945-м, прекратились нападения на людей и скот — нападения, которые слишком долго приписывали то волкам, то медведям.

Ни единого волоса на голове и теле человека не было. На груди и животе виднелись четыре отверстия, явно пулевых. Плюс рассеченная лопатой Марченко нога. На всех пяти ранах виднелась кровь — свежая, яркая. Не свернувшаяся. Женя подумал, что ничуть не удивится, если мертвец сейчас зашевелится и сядет в могиле… А то и набросится на потревоживших его покой…

Похоже, Осадчего посетили те же мысли — вытащил пистолет из-под энцефалитки, держал в опущенной руке, не выпуская раскоп из вида.

— Интересное кино, — сказал Чернорецкнй. — Тут вот лежит мертвец и никак не может сгнить. А в четырех километрах отсюда умирает старуха — и никак не может умереть. Хотя она-то как раз сгнила заживо, и патологий, несовместимых с жизнью, у нее на пяток покойников…

— Ты у нас эскулап, вот и разбирайся с патологиями, — сказал Осадчий. — А мое дело — доставить это чудо-юдо, куда положено. В режиме максимальной секретности…

…Старуху можно было легко найти по запаху, даже не обладая для этого чутьем легавой собаки. Смрад, стоявший в старом опустевшем доме Ольховских, крепчал по мере приближения к единственной жилой комнате… Впрочем, не к жилой, подумал Женя, старательно дыша ртом. Не к жилой, к умиральной…

Повезло. Сегодня бабка была относительно способна к разговору — в первый раз за последнюю неделю. Но, как и раньше, ничего связного выудить у нее не удалось.

— Мы установили точно, по отпечаткам пальцев, — это ваш младший сын, Владислав.

Женя говорил громко, раздельно, но по возможности мягко. Осадчий молчал. Методы допроса, к которым он привык, здесь не годились. Марченко с ними не пошел — первый его визит сюда стал и последним.